18:19 

МоРоШШко
Небольшая подборка фанфиков с Конан Хаюми - обожаю ее, и мне безумно жаль, что с ней мало кто пишет работы, а ведь такой шикарный персонаж:(

Маки
Автор: МоРоШШко
Фэндом: Naruto
Пэйринг или персонажи: Конан/Кушина - односторонний; Минато/Конан (R); упоминается: Яхико/Конан, Нагато/ОЖП
Рейтинг: R
Жанры: Гет, Фемслэш (юри), Романтика, Флафф, Злобный автор
Предупреждения: OOC
Размер: Драббл, 3 страницы
Кол-во частей: 1
Статус: закончен
Описание:
AU внутри канона: Джирайя забрал троицу своих первых учеников с собой в Коноху.
А вообще, просто маленькая зарисовочка ни о чём.

С такой, как Кушина, могла дружить только Конан — тихая, прилежная и до чёртиков добрая, что, в общем-то, как ни странно, смесь весьма гремучая. Потому что не бывает людей без недостатков — эдакой незначительной тёмной стороны. У кого-то это лицемерие, любовь к приукрашиванию правды или же воровитость, а вот у Конан — Кушина.

Да, та самая рыжая неуправляемая курносая девчонка с вечно грязными пятками из-за любви побегать босиком тайком от всех, тот самый чертёнок с водянистыми светлыми глазами и по-детски напускной серьёзностью. Кушина в детстве была худой, несколько нескладной и, наверное, какой-то по-мальчишечьи угловатой, что ли.

И да, Кровавая Ханаберо всегда была весьма странной, непредсказуемой, спонтанной. В отличие от Хаюми — покладистой и до блевоты правильной, Узумаки редко думала о последствиях, отчего вечно потирала сизые кляксы синяков на теле, а в носу вечно свербило от свежей тянущей корки крови — запёкшейся, красновато-бурой и сладковато-медной.

Вот она какая — тёмная сторона, слабость и, одновременно, сила Конан, а ещё, наверное, почти внутренний стержень.

Хаюми всегда была чуточку хмурой и не в меру тихой — настолько, что всерьёз её воспринимали только Нагато и Яхико — два рыжих паренька, двое её старых верных друзей, сокомандников и почти братьев. Девушка ещё причисляла к ним Кушину, но это было ещё глупее, чем цепляться за ней хвостиком.

У Хаюми холодные и бледные худые пальцы, у неё странной синевато-фиолетовой пигментации волосы и тёплые-тёплые блестящие янтарём влажные глаза, а ещё Конан пахла дождём — свежим, зябковато-промозглым и чистым. Кушина же пахла летом: свежескошенной травой, луговыми дикими травами и терпким лучистым солнцем. У Конан всегда была чистая одежда — до скрипа — и аккуратно заколоты не всегда чистые волосы, а у Кушины вещи вечно заношенны, смяты, все — сплошь пятна от грязи и сок травы на пузырящихся коленках старых брюк.

Хаюми всегда была скучная — настолько, что Кушина не особо-то и замечала её присутствие или отсутствие.

А ещё был тот голубоглазый блондин, спасший некогда хорохорившуюся Кровавую Ханаберо, пока Хаюми мирно дремала, уткнувшись остреньким носом в макушку простудившегося и тихонько посапывавшего уже после жара Нагато.

Всего одна ночь — и Конан стала для Кушины «пятым колесом в телеге». Даже как-то по-грустному забавно было смотреть на зардевшиеся щёчки Кровавой Ханаберо, когда та скованно пыталась говорить «как всегда» с белобрысым мальчишкой, поджимала вечно обветренные губы и теребила край опять мятой футболки.

Узумаки Кушина и Намикадзе Минато — слишком красиво и ярко, слишком правильно и идеально. А ещё — Конан теперь могла любить только так, как раньше: тихонько — совсем как мышка у них в подвале — или даже ещё тише.

Наверное, когда-то тогда Хаюми стала ненавидеть будущего Хокаге всей душой, хоть и пыталась это скрыть даже от самой себя. Знаете, в этой маленькой истории слишком много «даже». Нет, это не пугает, но хочется здесь остановиться. Однако Конан это помнит — сколько бы ни пыталась забыть.

Помнит до одури пряный луг на закате — весь в поросли красного-красного мака, а трава там была золотистой, колкой и щекотной: впивалась в оголённую кожу поясницы и ягодиц, щекотала бока бледного и уже слишком сформированного для шестнадцатилетней девчушки туловища.

А ещё она до сих пор помнит, как двигалось что-то внутри, как бёдра того самого Намикадзе Минато тёрлись о внутреннюю сторону её бёдер, как косточки таза больно вдавливались в сухую каменистую почву и сочащуюся, местами жухлую траву, как раскраснелось и исказилось почти идеальное лицо, как с его подбородка ей на нос упали несколько капель солёного-пресолёного пота, когда белобрысый над ней навис с невидящими глазами, как что-то тёплое, вязкое и липкое потекло на живот и бёдра.

Конан не помнит, как всё произошло или почему — тогда были только пьяняще-пряные маки, зыбкое и жаркое закатное солнце, утопающее в жидком мареве, и мягко-тёплый парнишка со светлыми волосами и глазами такого же примерно цвета, как и у Кушины.

Сейчас с высоты прожитых лет Конан может, вспоминая об этом, почти улыбаться и ничуть не жалеть о том, что когда-то не вернулась с ребятами из миссии, оставшись ухаживать за одинокой старушкой.

Сейчас у Хаюми очень много своих рутинных дел, мелкой работы по дому — ей некогда переживать или о лишнем задумываться: скоро придут внуки, а их надо кормить, а ещё завалятся в старый, но крепкий домик два старика — настолько сварливых, что хоть на порог их не пускай.

В дверь стучат и, не дожидаясь ответа, открывают: вместе с душистыми запахами лета и золотистыми маревыми закатными лучами входит пожилая женщина с по-стариковски мягкой и усталой улыбкой на усеянном пожухлыми веснушками морщинистом лице — как всегда, жена Нагато приходит помочь с готовкой и работой по дому, ведь это уже традиция — всё лето обедать двумя семьями в этом домишке.

Эта женщина из местных: простая крестьянка и радушная хозяйка — настолько весёлая и заводная, что от неё временами рябит в глазах и звенит в ушах, в то время как Конан, выйдя за Яхико, так и осталась тихой и молчаливой.

А знаете, Кушина — по-прежнему стержень и слабость Хаюми, хоть и не виделись с ней после той самой миссии. Конан по инерции выглаживает всю одежду и воротнички в доме, уже, впрочем, не надеясь, что рыжая бестия попросит её помочь с этим или научить. Она до сих пор ждёт Узумаки в гости, зная, впрочем, что та уже пару вечностей как мертва — даже обидно как-то.

А ещё Конан до сих пор делает всё правильно и прилежно, чтобы не было стыдно встретиться с Кровавой Ханаберо там, куда попадают после смерти.

Но знаете, хоть она никогда, наверное, себе не признается, но Хаюми благодарна за свою жизнь и старость не только учителю и Узумаки, но и тому белобрысому мальчишке, и макам — их было много-премного.

Пейн
Автор: МоРоШШко

Фэндом: Naruto
Пэйринг или персонажи: Конан/Нагато, тень Яхико
Рейтинг: G
Жанры: Гет, Джен, Ангст, Психология
Предупреждения: OOC
Размер: Драббл, 4 страницы
Кол-во частей: 1
Статус: закончен
Описание:
"Пейн" звучит намного лучше, чем "тень" или "то, что осталось" - красивее, мягче и, наверное, даже не так гложет.
Посвящение:
Cattyfil и Лиса_А, спасибо вам за поддержку - вы придаете мне сил, бобра вам - большого такого бобра:)
Примечания автора:
ООС и AU внутри канона - по желанию, то бишь кто увидит, кто - нет. Также жалкая тень психологии, надеюсь, что не зря поставила в жанры.

Писалось на Апрельские Дуэли на НК, и каким-то странным образом этот фанф занял первое место - была приятно удивлена :gigi:

Небо сжалось в ватный ком, обуглилось.

Громоздкий полог ночи опустился ливнем. Серебристые жидкие иглы разбиваются оземь — каплями — впиваются в истерзанную, рваную, вымученную землю. Та вся — сплошь рубцы, шрамы, рытвины и свежие раны. Конан поднимает лицо к небу, воздевает к нему же руки. Те такие же: грубые, мозолистые, сплошь в шрамах и сочащихся сукровицей порезах. Дождь смывает все: грязь, пот, кровь, страх, вину и сомнения.

Конан тонет в крови — своей и чужой. Сколько стоят те высшие цели, к которым они с Нагато и Яхико шли? О таких вещах уже поздно задумываться. И Конан прекрасно это знает. Все, что она делает, — во благо этому миру. А остальное — не более, чем жертва во имя добра, мира и справедливости. Кровь — это только вода, и ничего более, ведь правда?

— Нам пора, — шум дождя вспарывает голос Нагато, нет, голос Пейна. Она и Нагато погибли тогда — где-то пару-тройку вечностей назад: вместе с Яхико. — Конан, — на плечо легла холодная ладонь. Руки Яхико всегда были тёплыми. А это ладонь Пейна — ледяная. У куноичи давно уже слово «Пейн» ассоциируется с «тень». Пейн-Нагато, Пейн-Яхико, Пейн-Конан.

— Да, — Хаюми открывает глаза, — нам пора.

Конан безвольно опускает руки, делает шаг вперёд, ещё шаг, ещё и ещё. Старый домишка с текущей крышей и прогнившим, отсыревшим полом вырастает перед глазами. Конан кладёт ладонь на холодный металл дверной ручки и дёргает на себя. Мелкая труха осыпается на порог, насквозь проржавевшие петли надрывно скрипят.

Тело Яхико — нет, лучше уж просто «Пейн» — заходит внутрь следом за девушкой, меряет шагами комнату до деревянной кушетки со рваными пластами кожаной обивки и укладывается на спину, закрывая глаза. Они с Нагато между собой называют это тело по имени, будто его владелец все ещё жив, будто просто спит сейчас, а завтра проснется, улыбнётся своей извечной, наверное, чуть глуповатой улыбочкой, способной осветить даже самое тёмное помещение.

Конан вдыхает спёртый сырой воздух, прикрывая покосившуюся дверь. Рыжее железо старых петель вновь вскрикивает и затихает. Хаюми давно не пугает этот скрип. Так же, как и вечно бушующие здесь ветра, насвистывающие в тёмных зияющих расщелинах, бороздящих ветхие стены. Так же, как и смерть, жить под боком с которой куноичи привыкла.

Конан боится одного — правды. Боится смотреть назад. Боится понять, что они с Нагато свернули не туда, сошли с пути, на коем у них был только один верный поводырь — тот, от которого осталась только тень, оболочка, тело. Но девушке не нравятся эти слова — они слишком точные, жестокие, режущие слух, рвущие стальными когтями ушные перепонки и тонущие в крови. Зато куноичи нравится слово Пейн — оно чуточку тёплое, пряное и почти мягкое. Поэтому девушка любит заменять их им.

Хаюми в последний раз смотрит на Яхико: бледное с сероватым оттенком лицо — холодное. У Яхико по жилам — крутой кипяток. У Яхико всегда тёплые чуть влажноватые ладони. А это то, что от него осталось — Пейн.

Конан идёт к кровати. Нагато сидит тихо: уронив голову на хрупкую тощую грудь — от той осталась лишь утянутая бледной кожей клетка из рёбер, да голубовато-фиолетовая сетка из капилляров; подобрав под себя худющие ноги, а на костлявой скрюченной спине арматурой торчат чёрные с графитным отливом штыки. Хаюми подходит ближе: начисто выстиранная простынь, которую девушка постелила с утра, совсем немного сбилась — он просидел так весь день.

— Нагато, — голос отчего-то сипит. Узумаки не отвечает. Сидит, будто ничего не слышит. Конан сглатывает вязкую слюну, — Нагато, — на этот раз парень поворачивается: медленно, переводя на неё взгляд невидящих глаз. Жиденькие засаленные волосёнки спадают на лицо, блёклой ржавчиной с проседью липнут к впалым осунувшимся щекам, заострённым угловатым скулам. Только сейчас Хаюми заметила у него в руках небольшой осколок зеркала. Нагато держит его крепко: густая тёмная кровь с ладоней падает на мятую серую майку, — Где ты это взял, я же выбросила все зеркала, — Конан едва шепчет, — Где ты его взял? — куноичи, сама того не ожидая, вскрикивает и пытается отобрать осколок, но у Нагато всегда была мертвая хватка — все так же невидяще смотрит куда-то сквозь девушку, — Отдай, — Конан вновь срывается на крик, вытаскивая таки из цепких рук злосчастный обломок зеркала, подбегает к выбитому ещё до них окну, бросает на улицу стекляшку — со всей силы, что есть мочи — подальше и застывает в нерешимости обернуться, — Прости, я... — поджимает губы, — не знаю, что... на меня нашло. — Куноичи закусывает губу до сладковатого привкуса меди во рту и поворачивается.

— Есть хочу, ты сегодня что-нибудь ела? — Нагато прекрасно знает, что нет, ведь он же, если можно так выразиться, вселяется в тело Яхико и все прекрасно видит, но тему необходимо сменить. Конан благодарно и чуть вымучено улыбается.

— У нас праздник: рисовые пирожки — твои любимые, — девушка поднимает с отсыревшего дощатого пола тощий мешок и плюхается на жёсткую кровать, словно на пуховые перины. Тоненькие пальчики развязывают незамысловатый узел. Конан, чуть порывшись в мешке, достаёт два ещё тёплых свёртка и протягивает один товарищу. Куноичи смотрит, как тот разворачивает промасленную бумагу своими влажными, ледяными, тощими, исцарапанными в кровь пальцами. Узумаки вопросительно поднимает на неё взгляд из-под некогда рыжих ресниц, на что та натянуто улыбается, потупив взгляд, и чуть было не начинает есть бумагу на пирожке, который так и не развернула. Нагато тихонько фыркает и жадно съедает лакомство, которое когда-то впервые попробовал вместе с учителем.

— Может, ляжем сегодня пораньше? Завтра начнётся невесть что, и нам стоит выспаться, — мужчина рукой сметает крошки с коленей и смятой простыни. Его напарница поднимается с кровати, отряхивает подол тонкого чёрного плаща в красное облако.

— Знаешь, — неожиданно бодрым голосом вновь поворачивается к нему куноичи. Узумаки смотрит на неё зачарованно: на её лице играла та старая добрая улыбка, которую, наверное, забыла уже и сама Конан, — собираемся: нам нужно кое-куда сходить — здесь совсем рядом — на отшибе, — она чуть запнулась и посмотрела в сторону разбитого окна — на северо-запад. — Тот старый холм с маленькой деревенькой и вечнозелёной поляной — помнишь? И почему мы с тех времён так это место ни разу и не навестили?

Нагато вовсе не помнил место, о котором сейчас говорила напарница, но чтобы не расстраивать, кивнул.

Хаюми суетилась: у неё все валилось из рук, пальцы путались в завязках плаща Узумаки, в котором, к слову, мужчина казался ещё и ужасно горбатым; на глаза девушки то и дело спадала тёмная мокрая прядь, которую все никак не удавалось заправить за ухо.

Нагато тогда лишь наблюдал за ней. В помещении было не только сыро, но и холодно, отчего Конан периодически хлюпала забитым носом и двигалась неестественно резко, будто рывками. Вода капала с потолка, собиралась на сыром полу, сбегала по некоторым накренившимся доскам юркими ручейками, серебристыми змеями ныряла в расщелины — туда, где даже крыс уже не было. Узумаки встал — его ослабшему телу уже даже это далось с трудом. Нагато распрямился, насколько это могли позволить металлические штыри, надёжно вросшие в костлявую спину, стёр тыльной стороной ладони выступившую над верхней губой испарину, пройдясь точно по наждачной бумаге — пора бы побриться.

— Я убил нашего учителя, — нарочито обыденным тоном произносит Узумаки, но голос хрипит. Мужчина откашливается, прочищая горло.

Конан на мгновение застывает — у них не принято было говорить о таких вещах — тех, что были ценой, жертвой, приносимой на алтарь мира и справедливости. У них не было принято говорить правду, о чем-то задумываться — просто поздно.

— Мы убили, — голос дрожит против воли, но Хаюми приказывает себе думать, что это от холода. И это срабатывает — всегда.

И вновь тишина. Но не звенящая, как обычно бывает, когда не знаешь, что сказать. У Конан и Нагато не бывает неловких пауз — настолько привыкли друг к другу. Их тишина — звук дождя, барабанящего о битые глиняные чешуйки кровли, завывания раненого молнией ветра и надрывный скрип влажных половиц. И они оба тонут в ней, как и в крови — своей, чужой — и та и другая — не более, чем вода, ведь правда?

Когда в лицо бьёт ливень и холодный ветер, не давая даже толком вдохнуть, трудно сказать, сколько находишься в пути: десять минут или два часа. Дорога обрывается большим, но невысоким холмом с покатыми краями, усеянным маленькими разрушенными хатками — все, что осталось от того хуторка, однако это ничуть не мешает Узумаки вспомнить: это та маленькая деревушка, в которой они как-то помогали одной старушке. Женщина с вислыми дряблыми щеками и водянистыми глазами жила в самом центре хуторка, воспитывая в одиночку пятилетнюю внучку, а может, и правнучку.

Конан помнит, как на прощание подарила той зеленоглазой непоседе куклу из бумаги. А ещё, Хаюми помнит ту залитую солнцем и цветами поляну, которую лучше всего было видно из старого, но всегда чистого домишки этих людей, из-за чего они все вместе ещё при Яхико мечтали когда-нибудь там жить и каждый день любоваться из окна ярким разливом цветов и зелени вперемешку с солнцем.

Нагато тоже все это помнит — оттого и тело Яхико, нет, Пейн уже тоже шёл рядом с ними. Тот самый дом. Но только теперь разбитый, весь будто накренившийся, с выбитой дверью и окнами. Конан входит первая: неуверенно переступает порог, чуть замявшись, всё-таки проходит дальше и застывает, судорожно дёргает край рукава, сжимает и разжимает кисть руки, а сердце пропускает пару ударов — на полу под столом лежит почти раскисшая, грязная, затасканная бумажная кукла.

Куноичи берёт на руки, точно маленького ребёнка, почти уже бесформенную игрушку, и ей вдруг кажется, что та мечется в агонии - безмолвной, выматывающей, вспарывающей напускную, фальшивую атмосферу спокойствия и смирения. А за окном, вместо той сказочной поляны, разверзлась воронка — голая безжизненная впалая пустыня.

Хаюми даже не замечает, как следом за ней, также неуверенно заходят Нагато и Пейн, нет, Яхико: как в математике сокращается одинаковый множитель — Пейн. Пейн-Яхико, Пейн-Нагато, Пейн-Конан, Пейн-поляна, Пейн-хутор, Пейн-кукла, Пейн-небо, Пейн-тишина — можно сегодня — хотя бы сегодня — все сократить на «Пейн». Это слово нравится и Конан, и Нагато гораздо больше, чем «тень», «остаток», «тело» — звучит мягче, красивее и как-то даже немного тише.

Нагато и Яхико притягивают к стоящему рядом с окном столу переломанные стулья, на которых ещё всё-таки можно было как-то сидеть, куноичи кладёт игрушку на него, бережно протирает рукавом остатки стекла в деревянной огранке небольшого окошка.
Хаюми садится на принесённый товарищами шатающийся табурет рядом с ними и смотрит в окно на поляну: громоздкие тучи все ещё сшивают небо с землёй серебристыми нитями дождя. И вновь все вокруг окутывает тишина, именно та самая их тишина. Они, все трое, сидят как когда-то давно, примерно пару вечностей назад, перед этим окном, за этим столом, смотря на эту поляну, а на столе лежит эта же кукла.

Завтра начнётся хаос, придуманный ими же во спасение мира. Но это будет завтра — когда уже не получится сократить все на «Пейн». А сейчас она может еще раз — возможно, в последний — увидеть то, чего уже давно нет.

Светает. До рассвета всего минута.

Минута — и горизонт прошьет алой нитью серебристый полог дождя. А пока — есть только трое детей-сирот из Страны Дождя, бумажная кукла, залитая солнцем и цветами поляна, ясное полуденное небо и их личная тишина.



Эскизы
Автор: МоРоШШко
Фэндом: Naruto
Пэйринг или персонажи: Конан
Рейтинг: G
Жанры: Романтика, Ангст
Предупреждения: Смерть персонажа
Размер: Драббл, 2 страницы
Кол-во частей: 1
Статус: закончен
Описание:
В легких - кровь вперемешку с морской водой.
Посвящение:
Yura1994, Лиса_А и cattyfil, спасибо вам огромное за вашу поддержку - не важно, отзывы это или лс - для меня она неоценимо важна:)

Дом из фольги.

Конан всегда о нем мечтала.

Смотришь на него: он даже ночью сверкает. Обычно света от звезд не хватает для полноценного освещения: звезд так много, а светят они лишь для себя. Но разве это так плохо?

Хаюми всегда боялась кукол: их стеклянных бесчувственных глаз и той застывшей вечности, что покоится в них.

Если сложить из бумаги журавлика, на свет появится мертвая птица.
Конан положит ее на подоконник - и та будет смотреть в небо, встречать закаты и рассветы в сопровождении одной лишь пыли. Она влюбится в бескрайний ночной небосвод, будет видеть, как меняет настроение погода, как деревья то стоят нерушимыми монументами, то едва ли не срываются, будто уносимые неведомыми потоками, как серебряные нити вдруг сшивают небо с землей, изредка врезаясь в стекло окна - темницы, стекая вниз по мутным разводам, но вряд ли когда-нибудь почувствует дуновение ветра или влагу от капель дождя.

Однажды Хаюми откроет окно, и сквозняк унесет птицу прочь.

И та взлетит: зачерпнет озябшим крылом небосвод, бумажным клювом заденет нить горизонта - пусть на несколько секунд, но она оживет. Теплый воздух зыбким маревом подхватит невесомое тело, смягчая неизбежное приземление. А затем птицу растопчут тысячи ног и колес, сровняют с землей те, кто никогда не летал.

Куноичи никогда не узнает, что почувствовало ее творение, соприкоснувшись с землей - она сделала его изначально неживым, ведь так?

Конан скоро забудет о мятом и пыльном бумажном журавлике - самом первом и одном из тысяч. О нем забудет ветер. Забудет вымощенная плоским камнем дорога, что змеится к скалистым горам. Его не заметят люди. Никогда не узнает небо, о котором когда-то грезил. Потрепанные серые бумажные лоскутья неживого существа никогда не осветят звезды. Они светят только для себя, забыли?

Блики ночных огней застыли в оконном проеме. В окне, что смотрит из спальни куноичи зияющим темным провалом, никогда не виден блеклый диск луны. Но этот мертвый пейзаж пылает жизнью - такой близкой, такой недостижимой.

Каждую ночь Конан ждет с замиранием сердца: завидев закат, сломя голову бежит, мчится, точно безумная, к заветному стеклянному проему.

Запыхавшись, она будет мерить время ударами сердца, жидкой вяжущей тишиной, что разливается по венам, смешиваясь с кровью, ложится на плечи зыбким пологом страха и трепета. Влажные теплые ладошки будут сжиматься в кулаки, впиваясь ногтями в мягкую плоть.

Хаюми влюбится в вечность, в тень, в призрак, в абстрактность. Она никогда не услышит заветный голос, который, возможно, разорвал бы ей барабанные перепонки. Ей не нужна ответная любовь. Конан нужен этот ветер: на закате, когда ее бумажные крылья задевают все в алой краске перистые облака, руки путаются в лентах солнечных лучей, а ноги вязнут в тягучей тьме подплывающей ночи.

Сейчас, на поле битвы с Тоби, - где ее душа? За что бороться ей сейчас?

Этим вопросам ответа нет: пропасть, набросив жгуты, разорвала эфирное тело. В легких - кровь вперемешку с морской водой.

Выжил лишь один обрывок неиспорченной когда-то души - тот, что не разъело чужой кровью, точно серной кислотой, тот, что никогда не знал о слове "ненависть", - будучи когда-то ею же заточенным в бумажное тело.

Игра в слова
Автор: МоРоШШко
Фэндом: Naruto
Пэйринг или персонажи: Кисаме/Конан
Рейтинг: R
Жанры: Гет, Ангст, Психология, Повседневность, Даркфик, ER (Established Relationship)
Предупреждения: OOC
Размер: Мини, 3 страницы
Кол-во частей: 1
Статус: закончен
Описание:
AU в рамках канона: Конан работает в паре с Кисаме.

Конденсат, осевший за время купания везде, где только можно, стал медленно собираться в капли, стекать с гладких вертикальных поверхностей, прячась в темных впадинках плиточных швов. Синтетическая ткань плохо стирает влагу с распаренной кожи: мягкий ворс смахивает бисеринки капель, но не впитывает. Изъеденный молниевидными тонкими трещинами кафель под ногами режет мозолистую корку ороговевшей кожи стоп. Запотевшее зеркало исполосовано змееподобными влажными дорожками.

Конан потянулась рукой с целью протереть атласную поверхность, но тут же одернула руку. Только сейчас она заметила, что изменилась: некогда мягкие розоватые пальчики - сплошь рубцы, мозоли, плотная сероватая корка; локти - темные, шершавые, что хоть стружку снимай; на землистого оттенка мутном пятне в запотевшей серебристой глади отчетливо выделяются блеклые янтарные блюдца - глаза, только их дымчатость уже давно не игра водянистых частиц. Завернувшись в пропахшее оружейной смазкой и яблоками жесткое от застиранности большое полотенце, девушка вышла.

Чистую кожу неприятно стягивало от плохо вымывающегося дешевого мыла. Короткие потемневшие от влаги волосы липли на лицо и шею. И все же это было блаженство.

На последней миссии в Стране Ветра было не до мытья: приходилось целую неделю торчать в заброшенной деревне, где ничего, кроме крыс, из съестного не было. Единственная задача: выжить в эти несколько дней и поймать ублюдка, который в какой-то из них должен был пожаловать. Но это ничто по сравнению с тем, что ей пришлось пережить во время первой миссии.

Конан нервно дернула плечом при воспоминаниях о выпотрошенных распятых на покосившихся заборах тушках мирных жителей. Ей пришлось это сделать. Она должна была. В одну жалкую ночь она сломала себя. А, может, и победила. Хаюми до сих пор помнит скрежет металла о кость; судорожное подергивание конечностей вперемешку с криками и неприятным хлюпающим звуком - мужчина захлебывался собственною кровью; тремор в руках, вязкую кисловатую слюну во рту; "чавкание" кромсаемой плоти, вывалившиеся из распоротых животов канаты кишок и сизо-бурые слизкие органы.

- Месть, - девушка просмаковала слово так, точно пробовала на вкус: такое красивое и пафосное. Конан вымученно улыбнулась, заваливаясь на смятые простыни, морщась от боли в пояснице. Застудила? Возможно. Месть... Такое интересное, красивое, бударажещее кровь... слово. Говорят, что самые ужасные моменты в своей жизни помнишь детально, никогда не забудешь. Это не так. Все постепенно уляжется. Человек ко всему привыкает.

Да, Хаюми пришлось быть орудием мести: жалкий старикашка, некогда изгнанный из этого самого селения, решил отомстить.

А послали на задание именно ее. Нет, не только ее - с ней был тот странный мужчина. Грубый, насмешливый, он стоял в сторонке, когда она убивала, когда сквозь рыдания рвала плоть, и, казалось, вот-вот захлебнется в чужой крови. Он стоял. Он улыбался, но не насмешливо, как это было во время их пути, а тепло, почти по-отчески. Он стоял, облокотившись о покореженный изъеденный глубокими рытвинами древесный ствол.

Но один раз он шевельнулся: быстрое движение, и утянутая темно-синими с лиловым жгутами вен лапища размозжила голову неудачливому защитнику родины, подкравшемуся сзади с лопатой. И вновь матерая фигура скрывается под тенью раскидистой кроны. И он вновь просто стоял.

Она ломала себя - он стоял и улыбался.

Конан помнит, как, вонзив кунай в последнего дергающегося в предсмертных конвульсиях селянина, упала на колени. Плечи вздрагивали в такт беззвучным рыданиям. Огромная шершавая ладонь легла на лопатку, закрывая едва ли не четверть спины. Хаюми только в тот момент поняла, как холодно было в ту ночь: окоченевшие пальцы отказывались сгибаться, тело содрогалось уже не только от рыданий и истеричного тремора, но и от банального покалывания мороза. Тонкий плащик не грел.

- Я сломала себя? - идиотский вопрос - все что смогло сорваться с упрямо сопротивляющихся дрожи губ. Она не должна показывать, что сломалась, не должна выглядеть жалко. Ведь то, что она сделала - шаг вперед, к миру. Ведь так? Хотя это бред, но люди верят в то, во что хотят верить. Вот и Конан хочет верить. И она верит. Верит в то, что, уничтожив мирное селение, принесла лишь мизерную жертву на алтарь победы над злом, болью и ненавистью.

- Победила, - сзади раздалось какое-то шуршание, и на голову ей неопрятно упала шерстяная вязаная материя. Стянув ее вниз, девушка обнаружила большой черный свитер. Он пах лососем и сыростью. Недолго думая, девушка натянула его поверх замаранного плаща. Согревать материя еще не начала, но холод поступать перестал. Только в ту минуту до нее дошел смысл слов напарника. Победила? Да, наверное победила. Так звучит приятнее, все же сила слова велика. Подумаешь? Какая разница между "сломала" и "победила"? Но от второго стало легче. Конан нравится так думать. Победила. Такое красивое и пафосное слово. Победила. И Хаюми верит в это слово. Так легче жить: подбирать слова так, чтобы не поехала крыша, чтобы осталось еще внутри еще что-то теплое, человеческое, - Ты ведь, разумеется не прихватила с собой из теплой одежды? - риторически вопрошая, Хашигаке указал подбородком на свитер, - Ниндзя, - фыркнул мужчина, заметив удивленный взгляд девушки.

Привал они устроили, отойдя примерно на километр от злосчастной деревушки. Кисаме понимал, что для девушки значила эта резня, и Хаюми была ему благодарна за это. Благодарна за то, что он молчал. За то, что всю ту оставшуюся ночь тишину нарушали лишь скрежет металла о точильный камень и мерное потрескивание хвороста в костре.



Конан вымученно улыбается невзрачным мыслям, но тут же морщится. В носу свербит от запаха сырости, источаемого простынями. Наволочка подушки пропиталась влагой с волос и теперь противно холодила шею и лопатки. Куноичи привстала на локтях, едва не застонав от режущей боли чуть выше тазобедренной кости, в области почек - точно застудила. Встав с жесткого ложа и распрямив плечи, она попыталась высушить волосы полотенцем, но все тщетно - то промокло насквозь и лишь усугубляло ситуацию. "Забив" на это неблагодарное дело, девушка натянула мешковатые бриджи и свободную серую рубашку.

Хлопковая ткань проскрипела, натягиваемая на влажное тело. Рядом с дубовой дверью раздались шаги, и девушка, втаскивая одну ногу в штанину, попыталась быстро сложить все ненужное в сумку. Рука добралась до лака для ногтей, когда насквозь проржавевшие петли надрывно взвыли. Пальцы тут же отдернулись от небольшого флакончика.

- Вечно возишься, - вздохнул вошедший. Громоздкая фигура прошла в затхлое помещение. Хаюми схватила стеклянный сосуд и присела, откручивая белую ручку. Пришлось поднапрячься - засохшая корка лака не хотела ломаться. К запаху плесени примешался еще более едкий: аммиака и ацетона. Горло немного запершило.

Времени стирать прошлый слой уже не осталось - в последнее время их просто завалили миссиями. Времени на отдых даже не было. Но Конан не возмущалась, ведь это же мизерная жертва на алтарь мира и добра, не так ли? Уже слишком поздно отступать. Осталось лишь продолжать жить в мире иллюзий и лжи. Жить там, где все всегда правильно.

Хошигаки присел на край жесткого матраса. Девушка стала покрывать ногтевые пластины лоснящейся темной субстанцией. Она легко выдерживала внимательный испытующий взгляд напарника - привыкла.

Да, Хаюми давно привыкла к этой массивной тушке, что вечно себе на уме. Привыкла к неприятному шуршащему звуку, когда после пары дней в миссии мужчина трет тяжелый подбородок, что весь в поросли жесткой щетины.

Привыкла засыпать на вздымающейся груди, слыша буханье сердца в такт кровотоку. Нет, у них не было той любви, когда сжигаемые страстью пытаются упиться друг другом. Нет, эта была просто тихая нежность, и действительно спокойные ночи. Это было понимание с полуслова, полувзгляда. Это была трепетная вера друг в друга, заставляющая жить.

Хошигаки после миссий всегда ходил в бордель - не хотел срываться на девочке. Конан это знала и понимала. Хаюми была благодарна за спокойные ночи, когда они вдвоем после задания отсыпались, а потом неспешно хлопотали то по хозяйству, то собираясь в очередной путь.

Но больше всего на свете она любила те редкие вечера, когда они просто сидели в своей однокомнатной квартире. Девушка лежала на твердых коленях убийцы, а он мирненько вязал очередную вещицу. Лицо щекотала ворсистая нить, то и дело задевая то щеку, то нос, но девушка продолжала так лежать. Об этом его увлечении знала только Конан и больше никто.

Только с ней он мог становиться самим собой: большим и страшным добряком, пусть с жабрами на лице и теле, пусть по локоть в незримой крови, но таким теплым и домашним, что с ним можно жизнь под одной крышей прожить.

Они оба тихо мечтали податься в отшельники и вместе встретить старость у берега какого-нибудь небольшого озерца в небольшом тихом домике. Но они продолжили ходить на задания. Продолжали убивать. И будут это делать всегда, ведь это просто мизерная жертва на алтарь мира, добра и справедливости, не так ли?

@темы: фанфики и рассказы(гет), По Наруто

URL
   

Росчерки на чешуе

главная